Ностальгия по времени

Сердце ни с того ни с сего громко заколотилось в груди царского лейб-медика. Приветливый, ленивый летний эфир, запах кустов, балующиеся ребята, снизу - затуманенная марью картина столицы и Церковь со косяками вертящихся над своими домами ворон - все это опять пробудило в нем неясное «предрассудительное чувство, прочувствованное нынче на рассвете: неужели всю жизнь он лгал самому себе? Некоторое время он наблюдал, как под атаками бича, вспахивая облачка пылины, крутился маленький, кажущийся кеглей, бледно-малиновый волчок, и не мог вспомнить, чтобы мальчишкой хоть когда-то играл в эту радостную игру, - а вот теперь как видимо промигал вкупе с нею целую вечность, наполненную смирного света.

Небольшие домики, в обнажённые вестибюли каковых он заскакивал в поисках лицедея Пуччинио, казались вымершими.

Одна из них была разделена дощатой огорожей с окошками. За ней в тихое время, наверное, барыжничали булочками, обсыпанными синими ореховыми зернами, или, судя по рассохшемуся древесному котелку, заквашенным помидорным соком: по тутошнему обыкновению за два золотых возможно было смаковать спадающий в эту консистенцию кожаный кнут, протянув по нему губами не более двух раз.

При входе в иной кров болталась черно-желтая жестяная вывеска с выцвевшим двуглавым орлом и остатком эпитафии, объявлявшей, что мак здесь отдается посетителям свободно.

Все эти обломки тихого времени сказывались тягостно своей иллюзорностью.

Табличка с большими, когда-то тёмными символами: «Zde se mandluje», примерно обозначающими: здесь молодая портомойка за заблаговременную плату двенадцать серебрянников в час валяет бельишко, - была в свой черед отчасти уничтожена и светло позволяла понять, что основатели сего предприятия давным-давно потеряли веру в этот ключ уды.