Богемская Лиза

Флугбайль смотрел как парализованный, возле зеницами все моталось ходуном; «Дьявольский танец», - молвило нечто в нем, и оба эти слова возникли фантасмагорией кучеряво расчеркнутых букв, как надпись к одной старой гравюре, виденной им единожды у старьёвщика.

Он не мог отвести взора от худых, как у костяка, лап старой женщина в сползающих чёрных, с малахитовым отблеском, чулках; в ужасе желал было ринуться к проёмам, но решительность оставила его еще прежде, чем он пораздумал об этом. Прошедшее и нынешнее сплелись в нем в некую жуткую действительность, мчать от каковой он не имел сил; кто его знает, то или сам он все еще молод и та, что сейчас пляшет возле него, вдруг обратилась из только что великолепной барышни в жуткий прах с беззубым ртом и нагноёнными мятыми веками, то ли ее и его собственная юность ни при каких обстоятельствах не бывала и только привиделась ему.

Эти плоские культяпки в плесневелых мощах исхоженных лаптей, каковые нынче вертелись и топотали в такт, - имели возможность ли они быть теми волшебными ножками, что давно пьянили его ум?

«Она их годами не снимает, по-другому кожа осыпалась бы на куски. Она дремлет в них, - пролетел обрывок мысли, властно вытесненный иным: - Как страшновато, мирянин еще при жизни истлевает в скрытном панцире Фатума».

Дважды он отворял зев и вновь, не издав ни звука, закрывал – не было слов.

– Лиза, – выжал он все-таки, – Елизавета, тебе очень плохо? – Гуляя по гостинной, его взгляд стал на порожней глинянной емкости из-под супа. – Хм. Да. Елизавета, могу я тебе чем-то помочь?

В былые моменты она принимала еду с керамики; содрогнувшись, он опустил взор на грязную спальню – хм, и… и спала на дорогих кроватях.

Не отпуская от обличия ладоней, старая дева стремительно дернула головой. Слышимы были ее страждущие стиснутые вопли.